Последний день космогеолога

Последний день космогеолога

Стрелка упала, завершился период. Взошла четвёртая луна, и природа стала сокрушительно прекрасной. Мысли утихли; рыжий склон холма, покрытый чешуйками лишайника, будто сделался мягче, теплее. «Свободен! Свободен!» — кричал единственный разумный обитатель планеты С-14, человек, я. Почему приходит эта свобода лишь на самом краю возможности существования, когда со всем смиришься и всё оставишь?!

Крик превратился в пар, осел на маске изнутри. Яркие облака надо мной становились гуще, росли, закрывали серую высь. Где-то за ними тихо ползли по небу светлые пятна лун. На одной из них, той, что сейчас скатится за хищные зубцы горной гряды, стоит жилой модуль. Крепко держится он шестнадцатью ногами-бурами за твёрдую породу, блестит золотая фольга экранов, глядят в тёмное пространство антенны. Внутри тепло; начинает свой путь наверх такая же белая стрелка.

Мой дом, крепость, убежище.

Я оберегал его, проверял системы, чинил, снова проверял, чтобы затем наслаждаться порядком — ибо жизнь космогеолога держится на порядке. Сто двадцать девять циклов назад это отношение перебралось на телепортаторы, костюмы, маски, инструменты — на всё. Страх перед аварией, инцидентом, травмой овладел моим разумом, и логика, коварный предатель, встала на его сторону.

Восемь арок телепортаторов восемью ланцетами обозначали те места, где до́лжно было мне бурить, резать, испарять вещество планеты, чтобы добыть из него информацию. Но в заботе о сохранении порядка я бросил все исследования и уже который цикл перемещался между телепортаторами, только осматривая их.

Иногда мне казалось, что звук прибытия чуть изменился или машина медленнее реагирует на команды. Тогда я снимал серебристые панели, откручивал платы, вытаскивал генераторы и аккуратно раскладывал всё на сером монтажном коврике. Тщательно продув детали сжатым азотом и протерев разъёмы, я собирал телепортатор, три раза прогонял тестовую программу и, принеся таким образом достаточные жертвы на алтарь моих тревог, отправлялся дальше.

Сто двадцать девять циклов назад вышел из строя дальний телепортатор, «дверь», что связывала нас цепочкой пересадочных станций с Землёй. ДТ — самое совершенное из творений рук человеческих, надёжная машина, в которой все цепи дублированы или даже троированы, произведение инженерного искусства, укрытое в капсуле — перестал работать, а вместе с ним пропал и канал быстрой связи. Я ждал спасательной экспедиции. Так было заведено: если телепортатор трижды не выходил на связь, к нему отправлялась ракета с заменой. Сколько ждать её? Стартовав в день поломки, ракета должна была прибыть пятнадцать циклов назад — но не прибыла до сих пор.

День за днём смотрел я в телескоп жилого модуля, исполненный тревоги. Последнее сообщение, дошедшее через телепортатор, заставляло меня переживать о самой возможности спасения: на Земле происходило что-то плохое, может быть, началась война — так думал я теперь. По старой традиции Центра Управления новости, могущие негативно повлиять на космонавта, удерживались до его возвращения, и у меня не было ничего, кроме фразы «...на Земле сейчас неспокойно; возможно, смена задержится».

Задачи миссии потеряли для меня всякий смысл. Обходы телепортаторов стали ритуалом, в конце которого я заходил на планетарную базу, брал новую порцию припасов и перемещался в свою крепость на третьей луне.

База — несколько куполов, утопленных в грунт и соединённых тоннелями — использовалась мной как склад. Сначала я жил здесь. Но вскоре разум мой сам собою утвердился в мысли, что лунный модуль, оставленный, позабытый, ждёт какая-то ужасная авария. Никак не мог я избавиться от этого ощущения: мне было страшно потерять лунный с его антеннами, телескопом, взлётным отсеком, как будто это станет началом краха всей миссии и приведёт к гибели.

Мой напарник отправился на пересадочную станцию за полтора цикла до поломки телепортатора. Так я остался один.

Разумеется, я проходил множество тестов на устойчивость к одиночеству, все мы проходили их. В финале каждый проводил шесть дней в полностью автономной лаборатории. Мы выполняли программу экспериментов, а сотрудники Центра Управления подкидывали нам трудностей: выходило из строя оборудование, случались аварийные ситуации… Но всё это было только имитацией настоящих проблем, а одиночество — имитацией настоящего космического одиночества. «Разгерметизация» не представляла угрозы жизни, «поломка» системы регенерации не обрекала на экономию воды. Всякие контакты с внешним миром были запрещены, но в то же время за стеной сидели люди, наблюдали за тобой в телекамеры. В случае реальной опасности они готовы были тотчас придти на помощь, и ты об этом знал. Разве можно назвать это одиночеством?

И вот теперь я обнят, сжат, схвачен, укутан им — одиночеством.

Я взорвал телепортаторы, сегодня утром. Взял стержни ВС-4, которые мы использовали для сейсморазведки, уложил внутри каждого из восьми телепортаторов по восемь — шестьдесят четыре штуки. Соединил, выставил таймеры, вышел из «Горного» (у каждого телепортатора было своё название), забрался на холм и ждал.

Взрыв был сильным. Корпус, внутренности, даже силовой каркас разлетелись в стороны на много метров, передняя арка титанового кожуха упала в озеро, задержалась на мгновение, качнулась, блеснула и ушла под воду. «Островной», «Пустыня», «Приморский», «Буровой», «Базовый», «Тихий», «Экватор» — все уничтожены. Остался «Лунный», но до него теперь нет дороги; луна снова стала луной, небесным телом, частью большой природы — так просто!

Закрыв глаза, я приложил руку к поликарбонату маски. Перчатка, скрипнув, скользнула по изгибу, пальцы нащупали резиновый бортик. Снаружи — критическое содержание кислорода, удушливая смесь меркаптанов, скопления тяжёлых газов в низинах, ядовитый пар над морем... Чтобы избежать риска, все мы должны были работать на поверхности в дыхательных масках, закрывающих лицо, и лёгких защитных костюмах. Я содержал их в идеальном состоянии, можете мне поверить; вряд ли возможно сильнее заботиться о надёжности, чем делалось это последние сто двадцать девять циклов. И ни разу не пробовал я, забравшись повыше, воздух С-14 «на вкус», как было это заведено у посещавших планету космонавтов.

Я медленно выдохнул, выпуская из лёгких остатки чистого воздуха. Сердце стучало, наращивая темп, и в тот момент, когда всё моё тело потребовало вдоха и стало готово сделать его безо всякой команды разума, я сорвал маску и швырнул её вниз, к озеру.

Горький, сернистый, тяжёлый воздух планеты ворвался в лёгкие. Хотелось смеяться, кричать — но выходил лишь свистящий кашель; кружилась голова, никак не получалось надышаться вдоволь. «Ничего, привыкнем, — мысленно говорил я сам себе, вставая и отстёгивая дрожащими от слабости руками ранец. — И знаешь что, ты больше не С-14, а я больше не космогеолог. Нарекаю тебя Забвенией. Отныне я король Забвении!»

КОНЕЦ